Неточные совпадения
Смеркалось;
на столе, блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый
чай бежал,
И сливки мальчик подавал;
Татьяна пред окном стояла,
На стекла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном стекле
Заветный вензель О да Е.
Она зари не замечает,
Сидит с поникшею главой
И
на письмо не напирает
Своей печати вырезной.
Но, дверь тихонько отпирая,
Уж ей Филипьевна седая
Приносит
на подносе
чай.
«Пора, дитя мое, вставай:
Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор уж как боялась я!
Да, слава Богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков цвет...
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом
на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня
на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером
чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
— Как же бы это сделать? — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя,
чай, место есть
на козлах, где бы присесть ей.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару
чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом,
на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц
на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что
на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Чай, все губернии исходил с топором за поясом и сапогами
на плечах, съедал
на грош хлеба да
на два сушеной рыбы, а в мошне,
чай, притаскивал всякий раз домой целковиков по сту, а может, и государственную [Государственная — ассигнация в тысячу рублей.] зашивал в холстяные штаны или затыкал в сапог, — где тебя прибрало?
— Вот говорит пословица: «Для друга семь верст не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай, думаю себе, зайду, верно, не спит. А! вот хорошо, что у тебя
на столе
чай, выпью с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
— Поставь самовар, слышишь, да вот возьми ключ да отдай Мавре, чтобы пошла в кладовую: там
на полке есть сухарь из кулича, который привезла Александра Степановна, чтобы подали его к
чаю!..
Два часа просиживал он за
чаем; этого мало: он брал еще холодную чашку и с ней подвигался к окну, обращенному
на двор.
— Как же, а я приказал самовар. Я, признаться сказать, не охотник до
чаю: напиток дорогой, да и цена
на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть его положит
на то же место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да благословит вас Бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да! пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же! были с ним однокорытниками!
В другой раз Александра Степановна приехала с двумя малютками и привезла ему кулич к
чаю и новый халат, потому что у батюшки был такой халат,
на который глядеть не только было совестно, но даже стыдно.
Еще до
чаю <хозяин> успел раздеться и выпрыгнуть в реку, где барахтался и шумел с полчаса с рыбаками, покрикивая
на Фому Большого и Кузьму, и, накричавшись, нахлопотавшись, намерзнувшись в воде, очутился
на катере с аппетитом и так пил
чай, что было завидно.
На катере они пили с калачами
чай, подходя ежеминутно под протянутые впоперек реки канаты для ловли рыбы снастью.
Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему того же дня
на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны, кто
на обед, кто
на бостончик, кто
на чашку
чаю.
— Никогда! Да и не знаю, даже и времени нет для скучанья. Поутру проснешься — ведь нужно пить
чай, и тут ведь приказчик, а тут и
на рыбную ловлю, а тут и обед. После обеда не успеешь всхрапнуть, а тут и ужин, а после пришел повар — заказывать нужно
на завтра обед. Когда же скучать?
В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую
на полу. «Экий бес-девка!» — закричал казак, расположившийся
на соломе и мечтавший согреться остатками
чая.
Эта комедия начинала мне надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом, то есть предложить ей стакан
чая, как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал
на губах моих.
Между тем
чай был выпит; давно запряженные кони продрогли
на снегу; месяц бледнел
на западе и готов уж был погрузиться в черные свои тучи, висящие
на дальних вершинах, как клочки разодранного занавеса; мы вышли из сакли.
За неимением комнаты для проезжающих
на станции, нам отвели ночлег в дымной сакле. Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан
чая, ибо со мной был чугунный чайник — единственная отрада моя в путешествиях по Кавказу.
— Сейчас, сейчас.
На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал десяток баранов
на продажу. Привязав лошадь у забора, он вошел ко мне; я попотчевал его
чаем, потому что хотя разбойник он, а все-таки был моим кунаком. [Кунак — значит приятель. (Прим. М. Ю. Лермонтова.)]
— А где она тебе малины возьмет? — спросила Настасья, держа
на растопыренных пяти пальцах блюдечко и процеживая в себя
чай «через сахар».
Под окном, должно быть, действительно было что-то вроде сада и, кажется, тоже увеселительного; вероятно, днем здесь тоже певали песенники и выносился
на столики
чай.
— А? Что?
Чай?.. Пожалуй… — Раскольников глотнул из стакана, положил в рот кусочек хлеба и вдруг, посмотрев
на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло в ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить
чай.
— Катай скорей и
чаю, Настасья, потому насчет
чаю, кажется, можно и без факультета. Но вот и пивцо! — он пересел
на свой стул, придвинул к себе суп, говядину и стал есть с таким аппетитом, как будто три дня не ел.
Он нашел его в очень маленькой задней комнате, в одно окно, примыкавшей к большой зале, где
на двадцати маленьких столиках, при криках отчаянного хора песенников, пили
чай купцы, чиновники и множество всякого люда.
— Чай-то от хозяйки, что ль? — спросил он, медленно и с болезненным видом приподнимаясь
на софе.
Впрочем, он не совладал с своим отвращением: схлебнув ложек десять
чаю, он вдруг высвободил свою голову, капризно оттолкнул ложку и повалился опять
на подушку.
—
Чаю подай. Да принеси ты мне газет, старых, этак дней за пять сряду, а я тебе
на водку дам.
На столе догорала свеча, стоял почти пустой графин водки, рюмки, хлеб, стаканы, огурцы и посуда с давно уже выпитым
чаем.
Старые газеты и
чай явились. Раскольников уселся и стал отыскивать: «Излер — Излер — Ацтеки — Ацтеки — Излер — Бартола — Массимо — Ацтеки — Излер… фу, черт! а, вот отметки: провалилась с лестницы — мещанин сгорел с вина — пожар
на Песках — пожар
на Петербургской — еще пожар
на Петербургской — еще пожар
на Петербургской — Излер — Излер — Излер — Излер — Массимо… А, вот…»
— Э-эх! Посидите, останьтесь, — упрашивал Свидригайлов, — да велите себе принести хоть
чаю. Ну посидите, ну, я не буду болтать вздору, о себе то есть. Я вам что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня женщина, говоря вашим слогом, «спасала»? Это будет даже ответом
на ваш первый вопрос, потому что особа эта — ваша сестра. Можно рассказывать? Да и время убьем.
Они сыграли
на биллиарде и стали пить
чай.
Он спал необыкновенно долго и без снов. Настасья, вошедшая к нему в десять часов
на другое утро, насилу дотолкалась его. Она принесла ему
чаю и хлеба.
Чай был опять спитой и опять в ее собственном чайнике.
— Фу черт! — заревел он, махнув рукой, и как раз ударил ее об маленький круглый столик,
на котором стоял допитый стакан
чаю. Все полетело и зазвенело.
По прежнему обхватил он левою рукой голову больного, приподнял его и начал поить с чайной ложечки
чаем, опять беспрерывно и особенно усердно подувая
на ложку, как будто в этом процессе подувания и состоял самый главный и спасительный пункт выздоровления.
Авдотья Романовна позвонила,
на зов явился грязный оборванец, и ему приказан был
чай, который и был, наконец, сервирован, но так грязно и так неприлично, что дамам стало совестно.
А сверстничек, а старичок
Иной, глядя
на тот скачок
И разрушаясь в ветхой коже,
Чай, приговаривал: — Ах! если бы мне тоже!
Я от него было и двери
на запор;
Да мастер услужить: мне и сестре Прасковье
Двоих ара́пченков
на ярмарке достал;
Купил, он говорит,
чай, в карты сплутовал;
А мне подарочек, дай бог ему здоровье!
На свете дивные бывают приключенья!
В его лета с ума спрыгну́л!
Чай, пил не по летам.
Где носится? в каких краях?
Лечился, говорят,
на кислых он водах,
Не от болезни,
чай, от скуки, — повольнее.
Да! как же! по сеням бродить ему охота!
Он,
чай, давно уж за ворота,
Любовь
на завтра поберег,
Домой, и спать залег.
Однако велено к сердечному толкнуться.
Какую службу ты несёшь?»
«
На счастье грех роптать», Жужутка отвечает:
«Мой господин во мне души не
чает;
Живу в довольстве и добре,
И ем, и пью
на серебре...
Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и,
чай, валяются где-нибудь
на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.
— Уж и дело! Труслив ты стал, кум! Затертый не первый раз запускает лапу в помещичьи деньги, умеет концы прятать. Расписки, что ли, он дает мужикам:
чай, с глазу
на глаз берет. Погорячится немец, покричит, и будет с него. А то еще дело!
— Приду; как не прийти взглянуть
на Андрея Ильича?
Чай, великонек стал! Господи! Радости какой привел дождаться Господь! Приду, батюшка, дай Бог вам доброго здоровья и несчетные годы… — ворчал Захар вслед уезжавшей коляске.
И письмо с очками было спрятано под замок. Все занялись
чаем. Оно бы пролежало там годы, если б не было слишком необыкновенным явлением и не взволновало умы обломовцев. За
чаем и
на другой день у всех только и разговора было что о письме.
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться к
чаю: у кого лицо измято и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно
на щеке и висках; третий говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва приходя в себя.
Когда, отдохнув после трудного обеда, все собрались к
чаю, вдруг пришел воротившийся из города обломовский мужик, и уж он доставал, доставал из-за пазухи, наконец насилу достал скомканное письмо
на имя Ильи Иваныча Обломова.
— Вот у вас все так: можно и не мести, и пыли не стирать, и ковров не выколачивать. А
на новой квартире, — продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, — дня в три не разберутся, все не
на своем месте: картины у стен,
на полу, галоши
на постели, сапоги в одном узле с
чаем да с помадой. То, глядишь, ножка у кресла сломана, то стекло
на картине разбито или диван в пятнах. Чего ни спросишь, — нет, никто не знает — где, или потеряно, или забыто
на старой квартире: беги туда…
Когда он с Тарантьевым отправлялся
на тоню, в пальто у него всегда спрятана была бутылка высокого сорта мадеры, а когда пили они «в заведении»
чай, он приносил свой ром.